Everything And Nothing

Сам по себе он был никто; за лицом (не схожим с другими даже на
скверных портретах эпохи) и несчетными, призрачными, бессвязными словами
крылся лишь холод, сон снящийся никому.

Сначала ему казалось, будто все
другие такие же, но замешательство приятеля, с которым он попробовал
заговорить об этой пустоте, убедило его в ошибке и раз и навсегда заставило
уяснить себе, что нельзя отличаться от прочих.

Читать далее

Легенда
Много лет тому назад один каллиграф был обвинен в заговоре против императора. В наказание ему отрезали правую руку. По ночам, когда комната каллиграфов пуста, эта рука продолжает писать, сама, апокрифические документы, которые отменят в одно прекрасное утро закон империи.

Пустая страница
Мы зовем “тревогой, вызванной пустой страницей”, то ощущение пустоты, лени и уныния, которое охватывает некоторых каллиграфов, прежде чем они начали писать, и которое является их любимой темой, описываемой ими на тысячах страниц.

Ремесло
Обыкновенный каллиграф нарисует десять слов за час; хороший каллиграф — сто за час. Отличный — быть может, даже тысячу. Но лучшему из них не хватит и дня, чтобы написать одну только букву.

Читать далее

В летние дни небо обычно синее. Такого чистого и яркого оттенка, что больно смотреть. Такого глубокого оттенка, что, если взглянуть вверх, выпустив линию горизонта из поля зрения, непременно почувствуешь головокружение и захочется покрепче ухватиться за что-нибудь, чтобы не сорваться в небо.

Свет, изливающийся из этой синевы, согревает все, к чему прикасается, и сеет красоту там, где ее не было.

Читать далее

Когда-то, насколько я помню, моя жизнь была пиршеством, где все сердца раскрывались и струились всевозможные вина.

Однажды вечером я посадил Красоту к себе на колени. - И нашел ее горькой. - И я ей нанес оскорбленье. Я ополчился на Справедливость.
Ударился в бегство. О колдуньи, о ненависть, о невзгоды! Вам я доверил свои богатства!

Мне удалось изгнать из своего сознания всякую человеческую надежду. Радуясь, что можно ее задушить, я глухо подпрыгивал, подобно дикому зверю.

Я призывал палачей, чтобы, погибая, кусать приклады их ружей. Все бедствия я призывал, чтоб задохнуться в песках и в крови. Несчастье стало моим божеством.

Читать далее

Полночь приближается, о высшие люди, - и вот скажу я вам нечто на ухо, как этот старый колокол говорит мне на ухо, -
- с такой же таинственностью, с таким же ужасом, с такой же сердечностью, с какой говорит ко мне эта полночь.

Тише! Тише! Слышится многое, что не смеет днем говорить о себе; но теперь, когда воздух чист, когда стихает шум сердец ваших, -
- теперь говорится оно, теперь слышится, теперь крадется оно в ночные бодрствующие души: ах! ах! как она вздыхает! как она смеется во сне!
- разве не слышишь ты, с какой таинственностью, с каким ужасом, с какой сердечностью говорит к тебе старая, глубокая, глубокая полночь?

Читать далее

Есть птица в лесу, чье пение вас останавливает и заставляет
вас покраснеть.
Есть на башне часы, которые не отбивают время.
Есть овраг, где скрываются белые звери.
Есть собор, который опускается в землю, и озеро, в котором
вода поднялась.
Есть небольшой экипаж, оставленный на лесосеке или быстро
катящийся вниз по тропе и украшенный лентами.
Есть маленькие бродячие комедианты, что видны на дороге,
сквозь листву на опушке леса.
Наконец, есть кто-то, кто гонит вас прочь, когда вас мучают
голод и жажда.
Я -- святой, молящийся на горной террасе, когда животные
мирно пасутся, вплоть до Палестинского моря.
Я -- ученый, усевшийся в мрачное кресло. Ветви и дождь
бросаются к окнам библиотеки.
Я -- пешеход на большой дороге через карликовые леса; мои
шаги заглушаются рокотом шлюзов. Я долго смотрю на
меланхолическую и золотистую стирку заката.
Я стал бы ребенком, который покинут на дамбе во время
морского прилива, слугою маленьким стал бы, который идет по
аллее и головою касается неба.
Тропинки суровы. Холмы покрываются дроком. Неподвижен
воздух. Как далеки родники и птицы! Только конец света, при
движенье вперед.

Читать далее

Тогда, сказала Алмитра, расскажи нам о Любви. И он поднял голову и посмотрел на людей, и молчание снизошло на них. И громким голосом он произнес: Когда любовь поманит - следуйте ей, Хотя ее пути тяжелы и круты. И когда ее крылья обнимут вас - не сопротивляйтесь ей, Хотя меч, спрятанный в крыльях, может поранить вас. И когда она говорит с вами -верьте ей, Хотя ее голос может разрушить ваши мечты, как северный ветер превращает в пустыню сады.
Потому что любовь и надевает корону на вашу голову, но она и распинает вас на кресте. Ведь она не только для вашего роста, но и для подрезания веток, чтоб придать форму вашему дереву. Ведь она не только поднимается до самого высокого в вас и ласкает нежные ветви, что дрожат на солнце. Но и опускается до самых ваших корней, их сотрясает в объятиях с землей.

Читать далее

John Duncan. «Mary, Queen of Scots», 1929.

Стефан Цвейг. «Мария Стюарт». 1935г.

«Если ясное и очевидное само себя объясняет, то загадка будит творческую мысль. Вот почему исторические личности и события, окутанные дымкой загадочности, ждут от нас все нового осмысления и поэтического истолкования. Классическим, коронным примером того неистощимого очарования загадки, какое исходит порой от исторической проблемы, должна по праву считаться жизненная трагедия Марии Стюарт. Пожалуй, ни об одной женщине в истории не создана такая богатая литература - драмы, романы, биографии, дискуссии. Уже три с лишним столетия неустанно волнует она писателей, привлекает ученых, образ ее и поныне с неослабевающей силой тревожит нас, добиваясь все нового воспроизведения. Ибо все запутанное по самой природе своей тяготеет к ясности, а все темное - к свету.

Читать далее

“Ты спрашиваешь, как я стал безумцем. Случилось это так.
В незапамятные времена, когда многие боги еще не родились, я очнулся от глубокого сна и увидел, что мои маски похищены - все семь масок, которые я сам вылепил и носил в семи жизнях,- и я, без маски, пустился бежать по людным улицам с воплем: “Воры, гнусные воры!”
Мужчины и женщины насмехались надо мной, а иные, в испуге, прятались в домах.
Когда я вбежал на рыночную площадь, один юноша, стоявший на кровле дома, воскликнул: “Глядите, глядите, безумец!” Я поднял на него взор, и солнце впервые поцеловало мое голое лицо. Впервые солнце поцеловало мое голое лицо, моя душа вспыхнула любовью к солнцу, и маски сделались лишними. И в исступлении я вскричал: “Блаженны, блаженны воры, похитившие мои маски!”
Так я стал безумцем.
В этом безумии я открыл для себя свободу и безопасность; свободу одиночества и безопасность от того, чтобы быть понятым, ибо те, кто понимает нас, порабощают в нас нечто.
Но не пристало мне слишком кичиться своей безопасностью. Даже Вору в тюрьме и тому грозит опасность от другого вора”.
Отрывок из книги “Безумец. Его притчи и стихи”, автор Джебран Халиль Джебран.